Неточные совпадения
«И полно, Таня! В эти лета
Мы не слыхали про любовь;
А то бы согнала со света
Меня покойница свекровь». —
«Да как же ты венчалась, няня?» —
«Так, видно, Бог велел. Мой Ваня
Моложе был меня, мой свет,
А было мне тринадцать лет.
Недели две
ходила сваха
К моей родне, и наконец
Благословил меня
отец.
Я горько плакала со страха,
Мне с плачем косу расплели
Да с пеньем в церковь повели.
Маленькая горенка с маленькими окнами, не отворявшимися ни в зиму, ни в лето,
отец, больной человек, в длинном сюртуке на мерлушках и в вязаных хлопанцах, надетых на босую ногу, беспрестанно вздыхавший,
ходя по комнате, и плевавший в стоявшую в углу песочницу, вечное сиденье на лавке, с пером в руках, чернилами на пальцах и даже на губах, вечная пропись перед глазами: «не лги, послушествуй старшим и носи добродетель в сердце»; вечный шарк и шлепанье по комнате хлопанцев, знакомый, но всегда суровый голос: «опять задурил!», отзывавшийся в то время, когда ребенок, наскуча однообразием труда, приделывал
к букве какую-нибудь кавыку или хвост; и вечно знакомое, всегда неприятное чувство, когда вслед за сими словами краюшка уха его скручивалась очень больно ногтями длинных протянувшихся сзади пальцев: вот бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память.
Мы каждый день под окна
к нему будем
ходить, а проедет государь, я стану на колени, этих всех выставлю вперед и покажу на них: «Защити,
отец!» Он
отец сирот, он милосерд, защитит, увидите, а генералишку этого…
Среди кладбища каменная церковь, с зеленым куполом, в которую он раза два в год
ходил с
отцом и с матерью
к обедне, когда служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно и которую он никогда не видал.
И вот снится ему: они идут с
отцом по дороге
к кладбищу и
проходят мимо кабака; он держит
отца за руку и со страхом оглядывается на кабак.
— А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все
ходят в академии? — Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших домой
к отцу.
Отец, заложив руки назад,
ходит по комнате взад и вперед, в совершенном удовольствии, или присядет в кресло и, посидев немного, начнет опять
ходить, внимательно прислушиваясь
к звуку собственных шагов. Потом понюхает табаку, высморкается и опять понюхает.
— Начал было в гимназии, да из шестого класса взял меня
отец и определил в правление. Что наша наука! Читать, писать, грамматике, арифметике, а дальше и не пошел-с. Кое-как приспособился
к делу, да и перебиваюсь помаленьку. Ваше дело другое-с: вы
проходили настоящие науки.
Сии злодеи, желая отмстить свою обиду, пошли прямо
к отцу и сказали ему, что,
ходя по деревне, они встретились с невестою, с ней пошутили; что, увидя, жених ее начал их бить, будучи вспомогаем своим
отцом.
Милка, которая, как я после узнал, с самого того дня, в который занемогла maman, не переставала жалобно выть, весело бросилась
к отцу — прыгала на него, взвизгивала, лизала его руки; но он оттолкнул ее и
прошел в гостиную, оттуда в диванную, из которой дверь вела прямо в спальню.
— «Что ты, с ума
сошла? — возразил
отец, — давно ли ты стала так застенчива, или ты
к ним питаешь наследственную ненависть, как романическая героиня?
У меня был дядька Иван Андреич. Он выучил меня стрелять, когда мне было еще 13 лет. Он достал маленькое ружьецо и давал мне из него стрелять, когда мы
ходили гулять. И я убил раз галку и другой раз сороку. Но
отец не знал, что я умею стрелять. Один раз, это было осенью, в маменькины именины, и мы ожидали дядюшку
к обеду, и я сидел на окне и смотрел в ту сторону, откуда ему надо было приехать, а
отец ходил по комнате. Я увидел из-за рощи четверню серых и коляску и закричал: «Едет! едет!..»
— Извините — он пишет и никого не велел пускать. Даже
отцу Иннокентию отказала.
К нему ведь теперь священники
ходят: семинарский и от Успенья.
После обыкновенного приступа, [Приступ — здесь: вступление.] он объявлял ему, что подозрения насчет участия моего в замыслах бунтовщиков,
к несчастию, оказались слишком основательными, что примерная казнь должна была бы меня постигнуть, но что государыня, из уважения
к заслугам и преклонным летам
отца, решилась помиловать преступного сына и, избавляя его от позорной казни, повелела только
сослать в отдаленный край Сибири на вечное поселение.
Мальчишка догнал меня и, тыча монетой мне в спину, как зарезанный кричал: «No use, no use (Не
ходит)!» Глядя на все фокусы и мелочи английской изобретательности,
отец Аввакум, живший в Китае, сравнил англичан с китайцами по мелочной, микроскопической деятельности, по стремлению
к торгашеству и по некоторым другим причинам.
В Индии была одна царевна с золотыми волосами; у нее была злая мачеха. Мачеха возненавидела золотоволосую падчерицу и уговорила царя
сослать ее в пустыню. Золотоволосую свели далеко в пустыню и бросили. На пятый день золотоволосая царевна вернулась верхом на льве назад
к своему
отцу.
— Это тесть! — проговорил пан Данило, разглядывая его из-за куста. — Зачем и куда ему идти в эту пору? Стецько! не зевай, смотри в оба глаза, куда возьмет дорогу пан
отец. — Человек в красном жупане
сошел на самый берег и поворотил
к выдавшемуся мысу. — А! вот куда! — сказал пан Данило. — Что, Стецько, ведь он как раз потащился
к колдуну в дупло.
К старцу Зосиме этот
отец Ферапонт никогда не
ходил.
Встретив Федора Павловича в зале, только что войдя, он вдруг закричал ему, махая руками: «Я
к себе наверх, а не
к вам, до свидания», и
прошел мимо, даже стараясь не взглянуть на
отца.
— А зачем ему
к отцу проходить, да еще потихоньку, если, как ты сам говоришь, Аграфена Александровна и совсем не придет, — продолжал Иван Федорович, бледнея от злобы, — сам же ты это говоришь, да и я все время, тут живя, был уверен, что старик только фантазирует и что не придет
к нему эта тварь. Зачем же Дмитрию врываться
к старику, если та не придет? Говори! Я хочу твои мысли знать.
Святейший
отец, верите ли: влюбил в себя благороднейшую из девиц, хорошего дома, с состоянием, дочь прежнего начальника своего, храброго полковника, заслуженного, имевшего Анну с мечами на шее, компрометировал девушку предложением руки, теперь она здесь, теперь она сирота, его невеста, а он, на глазах ее,
к одной здешней обольстительнице
ходит.
В юности моей, давно уже, чуть не сорок лет тому,
ходили мы с
отцом Анфимом по всей Руси, собирая на монастырь подаяние, и заночевали раз на большой реке судоходной, на берегу, с рыбаками, а вместе с нами присел один благообразный юноша, крестьянин, лет уже восемнадцати на вид, поспешал он
к своему месту назавтра купеческую барку бечевою тянуть.
Не говоря о домашних отношениях, в особенности при смерти его
отца, панихидах по нем, и о том, что мать его желала, чтобы он говел, и что это отчасти требовалось общественным мнением, — по службе приходилось беспрестанно присутствовать на молебнах, освящениях, благодарственных и тому подобных службах: редкий день
проходил, чтобы не было какого-нибудь отношения
к внешним формам религии, избежать которых нельзя было.
Прошло четыре томительных дня. Я грустно
ходил по саду и с тоской смотрел по направлению
к горе, ожидая, кроме того, грозы, которая собиралась над моей головой. Что будет, я не знал, но на сердце у меня было тяжело. Меня в жизни никто еще не наказывал;
отец не только не трогал меня пальцем, но я от него не слышал никогда ни одного резкого слова. Теперь меня томило тяжелое предчувствие.
Отец спросил у меня, куда я
ходил, и, выслушав внимательно обычный ответ, ограничился тем, что повторил мне приказ ни под каким видом не отлучаться из дому без его позволения. Приказ был категоричен и очень решителен; ослушаться его я не посмел, но не решался также и обратиться
к отцу за позволением.
Надобно заметить, что эти вдовы еще незамужними, лет сорок, пятьдесят тому назад, были прибежны
к дому княгини и княжны Мещерской и с тех пор знали моего
отца; что в этот промежуток между молодым шатаньем и старым кочевьем они лет двадцать бранились с мужьями, удерживали их от пьянства,
ходили за ними в параличе и снесли их на кладбище.
После святок мать отвела меня и Сашу, сына дяди Михаила, в школу.
Отец Саши женился, мачеха с первых же дней невзлюбила пасынка, стала бить его, и, по настоянию бабушки, дед взял Сашу
к себе. В школу мы
ходили с месяц времени, из всего, что мне было преподано в ней, я помню только, что на вопрос: «Как твоя фамилия?» — нельзя ответить просто: «Пешков», — а надобно сказать: «Моя фамилия — Пешков». А также нельзя сказать учителю: «Ты, брат, не кричи, я тебя не боюсь…»
Когда Надежда Васильевна
проходила по столовой, до нее донеслись чьи-то отчаянные крики: она не узнала голоса
отца и бегом бросилась
к кабинету.
— Все эти недоразумения, конечно, должны
пройти сами собой, — после короткой паузы сказала она. — Но пока остается только ждать…
Отец такой странный… малодушествует, падает духом… Я никогда не видала его таким. Может быть, это в связи с его болезнью, может быть, от старости. Ведь ему не привыкать
к подобным превращениям, кажется…
Надежда Васильевна после рождества почти все время проводила в своей комнате, откуда показывалась только
к обеду, да еще когда
ходила в кабинет
отца.
—
К отцу-то теперь не
ходи, у него сидит кто-то, — предупредила Марья Степановна. — Он спрашивал про тебя…
Наконец девушка решилась объясниться с
отцом. Она надела простенькое коричневое платье и пошла в кабинет
к отцу. По дороге ее встретила Верочка. Надежда Васильевна молча поцеловала сестру и
прошла на половину
отца; у нее захватило дыхание, когда она взялась за ручку двери.
Он был в чрезвычайной претензии на Колю за то, что тот почти не
ходил к нему, оставаясь сперва с умиравшим
отцом, а потом с овдовевшею матерью.
Долго Галактион
ходил по опустевшему гнезду, переживая щемящую тоску. Особенно жутко ему сделалось, когда он вошел в детскую. Вот и забытые игрушки, и пустые кроватки, и детские костюмчики на стене… Чем бедные детки виноваты? Галактион присел
к столу с игрушками и заплакал. Ему сделалось страшно жаль детей. У других-то все по-другому, а вот эти будут сиротами расти при
отце с матерью… Нет, хуже! Ах, несчастные детки, несчастные!
Отец Прохор подъехал
к большому каменному дому купца Сивкова. Радушно встретили его и хозяин, только что воротившийся от Макарья, и жена его, и две снохи, и дальняя сродница Акулина Егоровна, та самая, что разъезжала, а иной раз и пешком
ходила по богомольям.
Отец Прохор рассказал хозяину придуманный дорогой вымысел насчет Дуни.
— Да вот на Успеньев день со святыней
ходили к ним… и трапезовали у них, — отвечал
отец Прохор.
Люди не познали, что Бог с ними
ходит,
Над ним надругались — вины не сыскали,
Все не знали в злобе, что тебе сказати,
Рученьки пречисты велели связати,
На тебя плевали, венец накладали,
Отвели
к Пилату, чтоб велел распяти,
А ты, милосердый, терпеливый, агнец,
Грех со всех снимаешь,
к Отцу воздыхаешь:
«Отпусти им, Отче, — творят, что не ведят».
Говорил, однако ж, учитель ученику, чтобы он
ходил к нему пореже, не раздражал бы
отца, а книги все-таки давал по-прежнему.
— Не слыхали разве? — сказал
отец Прохор. — Про это не любят они рассказывать.
Отец ведь тоже был в этой самой ереси, а как человек был знатный и богатый, то никто
к нему и прикоснуться не смел. Сильная рука у него была в Петербурге, при самом царском дворе находились друзья его и благоприятели. А все-таки не избежал достойной участи — в монастырь
сослали, там в безысходном заточенье и жизнь скончал.
Многие годы
прошли в таком от людей отчужденье, потом, умолен будучи слезными мольбами народа, да укажет ему прямой путь
к правой жизни и
к вечному спасенью, паче же памятуя словеса Христовы: «Грядущего ко мне не иждену», стал
отец Фотин нá дух принимать приходивших.
Я помню, однажды семейный обед наш
прошел совершенно молчаливо.
Отец был бледен, у матушки по временам вздрагивали губы… Очевидно, совершилось нечто такое, что надлежало сохранить от нас в тайне. Но ничто не могло укрыться от любознательности брата Степана, который и на этот раз так изловчился, что
к вечеру нам, детям, были уже известны все подробности олонкинской катастрофы.
Один
отец остается равнодушен
к общей кутерьме и
ходит исправно в церковь ко всем службам.
Присутствие матушки приводило их в оцепенение, и что бы ни говорилось за столом, какие бы ни происходили бурные сцены, они ни одним движением не выказывали, что принимают в происходящем какое-нибудь участие. Молча садились они за обед, молча подходили после обеда
к отцу и
к матушке и отправлялись наверх, чтоб не
сходить оттуда до завтрашнего обеда.
Утро в нашем семействе начинал
отец. Он ежедневно
ходил к ранней обедне, которую предпочитал поздней, а по праздникам
ходил и
к заутрене. Еще накануне с вечера он выпрашивал у матушки два медных пятака на свечку и на просвиру, причем матушка нередко говаривала...
Отец не сидел безвыходно в кабинете, но бродил по дому, толковал со старостой, с ключницей, с поваром, словом сказать, распоряжался; тетеньки-сестрицы
сходили к вечернему чаю вниз и часов до десяти беседовали с
отцом; дети резвились и бегали по зале; в девичьей затевались песни, сначала робко, потом громче и громче; даже у ключницы Акулины лай стихал в груди.
Проходит еще три дня; сестрица продолжает «блажить», но так как матушка решилась молчать, то в доме царствует относительная тишина. На четвертый день утром она едет проститься с дедушкой и с дядей и объясняет им причину своего внезапного отъезда. Родные одобряют ее. Возвратившись, она перед обедом заходит
к отцу и объявляет, что завтра с утра уезжает в Малиновец с дочерью, а за ним и за прочими вышлет лошадей через неделю.
Замечательно, что среди общих симпатий, которые стяжал
к себе Половников, один
отец относился
к нему не только равнодушно, но почти гадливо. Случайно встречаясь с ним, Федос обыкновенно подходил
к нему «
к ручке», но
отец проворно прятал руки за спину и холодно произносил: «Ну, будь здоров!
проходи,
проходи!» Заочно он называл его не иначе как «кобылятником», уверял, что он поганый, потому что сырое кобылье мясо жрет, и нетерпеливо спрашивал матушку...
— Повечерие на отходе, — чуть не до земли кланяясь Патапу Максимычу, сказал
отец Спиридоний, монастырский гостиник, здоровенный старец, с лукавыми, хитрыми и быстро, как мыши, бегающими по сторонам глазками. — Как угодно вам будет, гости дорогие, — в часовню прежде, аль на гостиный двор, аль
к батюшке
отцу Михаилу в келью? Получаса не
пройдет, как он со службой управится.
А теперь, при́дя о Пасхе
к отцу на побывку, ровно иночество на себя наложил: от игры, от веселья сторонится, хмурый
ходит да думчивый.
С первого шага Манефа стала в первом ряду келейниц.
Отец отдал ей все, что назначил в приданое, сверх того щедро оделял дочку-старицу деньгами
к каждому празднику. Это доставило Манефе почетное положенье в скиту. Сначала Платонида верховодила ею,
прошел год, другой, Манефа старше тетки стала.